Notice: Use of undefined constant REQUEST_URI - assumed 'REQUEST_URI' in /var/www/www-root/data/www/adm-ostashkov.ru/index.php on line 11

Notice: Use of undefined constant REQUEST_URI - assumed 'REQUEST_URI' in /var/www/www-root/data/www/adm-ostashkov.ru/index.php on line 11

Notice: Use of undefined constant REQUEST_URI - assumed 'REQUEST_URI' in /var/www/www-root/data/www/adm-ostashkov.ru/index.php on line 11

Notice: Use of undefined constant REQUEST_URI - assumed 'REQUEST_URI' in /var/www/www-root/data/www/adm-ostashkov.ru/index.php on line 11

Warning: file_get_contents(/var/www/www-root/data/www/yandex_adm-ostashkov.ru1.txt): failed to open stream: No such file or directory in /var/www/www-root/data/www/adm-ostashkov.ru/index.php on line 21

Warning: file_get_contents(/var/www/www-root/data/www/yandex_adm-ostashkov.ru2.txt): failed to open stream: No such file or directory in /var/www/www-root/data/www/adm-ostashkov.ru/index.php on line 22

Warning: file_get_contents(/var/www/www-root/data/www/yandex_adm-ostashkov.ru3.txt): failed to open stream: No such file or directory in /var/www/www-root/data/www/adm-ostashkov.ru/index.php on line 23

Warning: file_get_contents(/var/www/www-root/data/www/yandex_adm-ostashkov.ru4.txt): failed to open stream: No such file or directory in /var/www/www-root/data/www/adm-ostashkov.ru/index.php on line 24

Notice: Undefined variable: adsense7 in /var/www/www-root/data/www/adm-ostashkov.ru/index.php on line 35
Алексей толстой хлеб. Алексей Толстой - Хлеб (Оборона Царицына)

Алексей Толстой - Хлеб (Оборона Царицына). Алексей толстой хлеб


Алексей Толстой - Хлеб (Оборона Царицына)

В центре города, как полагается, на большой площади, где бродят пыльные смерчи, высился, чтобы быть видным за полсотни верст, кафедральный собор. У церковной изгороди, под общипанными кустами акации, блестело битое стекло винных бутылок да спали оборванцы. Площадь окружали безобразные каменные дома еще недавно именитого купечества. Во все стороны тянулись улицы с телеграфными столбами вместо деревьев. Их перспективы, - где человеческая радость так же должна была высохнуть, как эти аллеи сосновых столбов, - низились и нищали от центра к окраинам.

Лишь одно место было отведено для скудных развлечений в вечера, не знающие прохлады, - бульвар из обломанной, покрытой пылью, акации и такой же чахлый городской сад. Обыватели, расстегнув воротники русских рубашек, гуляли там, поплевывая семечками, пыля ногами в черных брюках, шутили с обывательницами.

В центре сада, в раковине, играл струнный оркестр - десяток евреев, бежавших от украинских погромов. Несколько высоко подвешенных керосиновых фонарей, окутанных облачками ночных бабочек, освещали непокрытые столики, где можно получить пиво, шашлыки и чебуреки.

Здесь держалась публика почище - понаехавшие с севера "дамочки" в холстинковых хорошеньких платьях, изнывающие бородатые интеллигенты, офицеры, скрывающие свою профессию, низенькие плотные спекулянты в рубашках фасона "апаш", пронзительно воняющие потом журналисты из прихлопнутых большевиками газет и много разных людей, гонимых, как сорванные ветром листья, из города в город в поисках сравнительного порядка, минимального спокойствия и белых булок.

Белых булок и прочего съестного довольствия здесь было вдоволь в лавчонках у частников, торгующих до полуночи. Правда, стоило это отчаянно дорого. Но и на том спасибо. Большевистские власти, не в пример Москве и Питеру, властвовали здесь терпимо, даже с некоторым добродушием. И многие приезжие предпочитали потомиться еще какое-то количество недель до переворота, до полного освобождения от большевистского ужаса, чем подвергать себя случайностям заманчивого, но крайне опасного сейчас, продвижения дальше на юг - в гудящий победоносными колоколами, освобожденный атаманский Новочеркасск или - "за границу": в дивный Крым, в красавец Киев, успокоенный, чисто подметенный немцами.

Совсем другое происходило на обеих окраинах города. На пушечном и металлургическом заводах, среди вспыхивающих, как пожар, митингов, где малочисленные коммунисты отбивали беспартийную массу у меньшевиков и эсеров, - торопливо ремонтировалось всякое оружие, готовилось оборудование для бронепоездов и броневых пароходов.

На лесных пристанях, на сорока шести лесопильных заводах, на беньдежках (где раздаются наряды) формировались "береговые боевые отряды".

Казачьи восстания подступили теперь к самому рубежу - к Дону - и перекидывались на левый его берег. Пала Пятиизбянская, наискосок ее пал Калач - огромная левобережная станица.

Царицынские реденькие отряды, державшие фронт под станцией Чир, отступили через железнодорожный мост на левую луговую сторону Дона. Двадцать второго мая белые взорвали мост, западная ферма его рухнула с тридцатисаженной высоты на песчаную отмель. Путь на Белую Калитву, откуда медленно двигались на помощь Царицыну эшелоны Ворошилова, был отрезан.

Восстания полыхали далеко на севере Дона, и слышно было, что казаки идут на Поворино, чтобы, отрезав Москву от Царицына, охватить его мертвой подковой. Едва держалась, как гнилая ниточка, дорога на юг - в хлебную житницу - на Северный Кавказ, Кубань и Терек: там после мартовской неудачи добровольческая армия, отдохнувшая и пополнившаяся, снова начинала военные операции.

2

- Простите за мистификацию, товарищ, заседание у нас особенное, таков приказ по линии высшего начальства, - с усмешкой говорил генерал Носович каждому входившему в комнату, где за столом, покрытым вместо скатерти газетами, уставленным пирогами и жареным мясом, сидело, расстегнув воротники, вытирая пот, человек десять. В конце стола Москалев, в парусиновой толстовке, каждый раз перебивал Носовича:

- Правильно, правильно, брось извиняться, именинник. Мы, брат, не меньшевики, не вегетарьянцы… Знаешь, как в станицах говорят: у нас в утробе и еж перепреет…

Он хохотал, положив большие кулаки на стол. Это и было высшее начальство: царицынский городской голова и председатель совета Сергей Константинович Москалев. Вчера он позвонил Носовичу: "Ты что ж, генерал, именины маринуешь? Это, браг, саботаж. Завтра к тебе нагрянем, жди".

Именины были им придуманы, разумеется, не просто, чтобы выпить водки. Он сам по телефону вызвал, будто бы на секретное совещание к Носовичу, военрука Северокавказского военного округа бывшего генерала Снесарева, военспеца мобилизационного отдела бывшего полковника Ковалевского, инспектора артиллерии бывшего полковника Чебышева, штабного комиссара Селиванова, - словом, всю головку окружного и запутанного военного руководства.

Сергею Константиновичу, считавшему себя очень хитрым человеком, хотелось на дружеской пирушке прощупать этих спецов. В совете, в исполкоме ползли неопределенные слухи о военных неудачах, о непонимании командирами отрядов приказов, о непрекращающейся склоке между четырьмя царицынскими штабами: штабом военрука местных формирований, штабом губвоенкома царицынского фронта, штабом обороны юга России и штабом Северокавказского военного округа.

Слухи эти, вернее всего, вздорные, ползли с заводов, от низовых партийцев. Тем более это был вздор, что Снесарев, Носович, Чебышев и Ковалевский приехали сюда с мандатом от Троцкого. Все же не мешало, конечно, и самому составить впечатление…

За столом, кроме них, сидели: спец по нефтяному транспорту, на-днях командированный сюда из Москвы, инженер Алексеев - холеный седоватый человек, с моложавым решительным лицом, и два его сына - двадцатилетний штабс-капитан и двадцатидвухлетний подполковник. Они приехали с отцом и уже были зачислены Носовичем в штаб. Сидели рядышком, сдержанно, не вытирая обильных капель пота, проступивших на их сизо-выбритых круглых головах.

Носович, - да не он один, - отлично понимал затею Москалева. Разговор за столом не налаживался. В такую жару никому не хотелось жевать мясо. Водка была теплая. Только комиссар Селиванов - донской казак - провожал каждую рюмку прибаутками, изображая казачьи обычаи, с хрустом грыз хрящи, хитро скользил прозрачными глазами по хмурым лицам штабных. Он, видимо, чувствовал себя уязвленным и готов был задираться, но ему не давали повода.

Носович, корректный, любезный, - весь внутренне настороженный, - много раз начинал одну и ту же фразу: "Уж право, Сергей Константинович, вы придумали с этими именинами…"

- Я, брат, попович, - перебивая, кричал ему Москалев с другого конца стола. - Мне и книги в руки… (Пятерней откидывал волосы, выпятив губы - запевал.) "О долголетии дома сего господу помолимся…" - И раскатисто смеялся. Наливали, чокались, но непринужденность не налаживалась. Чебышев сидел, глядя в тарелку с таким лицом - точно на пиру у разбойников. Военспец Ковалевский, - большой и длинный, с маленькой головой, с круглой бородкой, с неприятно напряженным лицом и карими бегающими глазами, - до того невпопад фальшивил - лучше бы молчал. (Но Москалев, увлеченный самим собой, не замечал этой скребущей ухо фальши военспеца.)

Самый старший за столом - военный руководитель силами Северного Кавказа Снесарев - небольшой, плотный, в очках, с мясистым носом, с короткими - ежиком - седоватыми волосами - сообразно своему бывшему чину и теперешнему положению - строго поглядывал из-за стекол.

Он был из той уже вырождающейся породы русских людей, которая сформировалась в тусклые времена затишья царствования Александра Третьего. Он по-своему любил родину, никогда не задумываясь, что именно в ней ему дорого, и если бы его спросили об этом, он - несколько подумав, - наверное бы, ответил, что любит родину, как должен любить солдат.

Позор японской войны (он начал ее с чина подполковника) поколебал его душевное равновесие и бездумную веру в незыблемость государственного строя. Он прочел несколько "красных" брошюрок и пришел к выводу, что - так или иначе - столкновение между опорочившей себя царской властью и народом - неизбежно. Этот вывод спокойно улегся в его уме.

Во время мировой войны он не проявил - уже в чине генерала - ни живости ума, ни таланта. Эта война была выше его понимания. Потеря Польши, разгром в Галиции, измена Сухомлинова и Ренненкампфа, бездарность высшего командования, грязный скандал с Распутиным - вернули его из воинствующего патриотизма к прежней мысли о неизбежной революции. Он ждал ее, и даже в октябрьский переворот, когда его обывательское воображение отказывалось что-либо понять, он остался на стороне красных. Он полагал, что революционные страсти, митинги, красные знамена, весь водоворот сдвинутых с места человеческих масс уляжется и все придет в порядок.

Поход Корнилова с горстью офицеров и мальчишек-кадетов на завоевание Северного Кавказа он счел безумной авантюрой. Но когда добровольческая армия, окрепшая в степных станицах Егорлыцкой и Мечетинской, начала бить главкома Сорокина, возомнившего себя Наполеоном, когда атаман Краснов в пышных универсалах заговорил о "православной матушке России", - на Снесарева пахнуло давно утраченным, родным, вековечным… И мысли и чувства его поколебались.

Зорко наблюдавший за ним Носович попросил разрешения поговорить "по душам". Носович рассказал ему, будто бы под видом своих сомнений и колебаний, его сомнения и колебания. Снесарев, сурово выслушав Носовича, ничего не ответил и отослал его. Но этот ночной разговор стал для него решающим. Большевики, комиссары, социализм, оборванные рабочие - все это было действительно чужим генералу Снесареву.

profilib.org

Алексей Толстой - Хлеб (Оборона Царицына)

Степан хлебал из эмалированной тарелки, каждый раз кладя ложку и долго жуя. Алешка делал все, как. Степан, и учил брата, толкая его коленкой, класть ложку и долго жевать.

- Заходила в совет, обещались дать работу по школьному сектору, - сказала Марья. - Но обещали неопределенно… Там один такой сердитый…

- Чего торопиться? Время придет - свое отработаешь. - Степан взял вяленого судака и отдирал мясо от кости. Кусок дал Алешке, кусок дал Мишке. - А кто, говоришь, там сердитый-то?

- Секретарь, что ли, Попов.

- Ага… Гаврюшки-озорника батька. Там почище в совете сидят: дьякон Гремячев, Гурьев да Пашка Полухин. Люди известные… Еще что-то будет.

У Марьи дрогнули губы, но сдержалась. Алешка - хриплым шопотом брату:

- Подавись, подавись, постылый… Не соси, ты его грызи…

Хлопнула калитка. Степан медленно повернул голову к двери. Вошла Агриппина. Поклонилась, низко нагнув одну голову, села поодаль на лавке.

- Садись с нами, - сказал Степан.

- Ужинала.

Степан настороженно поглядел на нее. Окончили ужинать, Марья убрала со стола. Он, привстав, потянулся к божнице, где на треугольной полочке стояли: бутылка из-под керосина, лампа без пузыря, - достал из-за черного образка обрывок газеты, примерившись, оторвал узкий лоскуток, высыпал из кисета крошки табаку, свернул, закурил и, закашлявшись, сказал Агриппине:

- С чем пришла?

Она вполголоса быстро начала говорить:

- Аникей Борисович здесь был, и он уехал назад еще засветло другой дорогой, и это видели Пашка Полухин и Гурьев, - и они кричали у Ионы на дворе: "Все равно - Аникею от нас не уйти…" С ними был Гаврюшка Попов, и он оседлал коня и запустил в станицу Суворовскую…

- Значит - к Мамонтову…

- Да… Мамонтов в Суворовской, приехал с низовья… Я была на сеновале, все слышала; у них и день сговорен…

Степан опять покашлял, чтобы не выдать тревоги:

- Какой день?

- Двадцатого в ночь будут седлать коней… Агриппина сидела неподвижно, держась за лавку.

В сумерках темнели ее широкие глаза, чернели высокие брови на красивом лице.

- Марью с детьми ты, может, на хутор пошлешь, Степан?

- Да, - сказал Степан. - Этого надо было ждать… Нет, Марья пускай здесь останется… Не с детьми, не с бабами они собираются эти дела делать…

Глава пятая

1

Иван Гора с делегатами от петроградских заводов сидел за длинным столом в чинном и тихом кабинете Совета народных комиссаров. За окном - стая московских галок, обеспокоенных все более скудным продовольствием, кружилась над зубцами кремлевских стен. Чинная тишина кабинета, четвертушки бумаги на вишневом сукне, кресла в чехлах, медленное тиканье стенных часов - все это понравилось делегатам, - здесь советская власть сидела прочно.

Вошел Владимир Ильич, все в том же поношенном пиджачке, - свой, простой. Вошел из боковой дверцы и сейчас же притворил ее за собой, повернул ключ.

Коротко поздоровался. Все встали.

- Садитесь, садитесь, товарищи! - Он сел в конце стола на дубовый стул со спинкой, - выше его головы. Быстро оглядел худые, морщинистые, суровые лица рабочих, и по глазам его, желтоватым и чистым, с маленькими, как просинка, зрачками, было заметно, что сделал соответствующий вывод. Заметив Ивана Гору, приподнял бровь. Иван Гора улыбнулся большим ртом от уха до уха.

Ленин вытащил из портфеля, лежащего на коленях, исписанный листок, положил его перед собой и опять поднял голову. Лицо у него было осунувшееся, как после болезни.

Делегаты молча глядели на него, иные вытягивали шеи из-за плеча товарища. Многие видели Ленина в первый раз. Они приехали к нему в Кремль по крайней нужде: Петроград умирал от голода. Деревня теперь и за деньги не давала хлеба. Голод все туже затягивал пояс на пролетарском животе.

- Рассказывайте. Будем думать - какой найти выход, - сказал Владимир Ильич и опять, приподняв бровь, взглянул на Ивана Гору. - На свете не бывает "ничего невозможного".

Иван ахнул: "Помнит!" Смутился, и оттого, что не мог не глядеть на Владимира Ильича, не улыбаться от уха до уха при виде его, - покраснел густо.

Сидевший рядом с Лениным депутат, старый, в железных очках, положив отекшие руки на лист бумаги, начал:

- Плохо, Владимир Ильич. Голодуем. Держимся, крепимся, пролетарскую свободу не продадим. Но тревожимся: до урожая ждать три месяца, а есть нечего, детишки по весне начали помирать. Жалко, Владимир Ильич. У женщины шатается воображение. Еду только во сне видим.

Другой депутат, широкоплечий новгородец, мрачный и красивый, с упавшими на лоб черными кудрями, сказал, не глядя ни на кого.

- Две недели петроградские районы могут продержаться при условии осьмушки. Через две недели начнем помирать. На заводах где половина, где и больше рабочих военного времени - ушло. Мы о них, пожалуй, и не жалеем. Осталось пролетарское ядро. Но его надо кормить…

Другие депутаты, не спеша, рассказывали подробности о бедствиях голода, о том, как приходится заставлять частников выпекать хлеб со ста процентами припеку: "Получается такой жидкий хлеб, Владимир Ильич, горстями его черпаешь, и этой гадости выдаем только по осьмушке".

Рассказывали о беспорядках в продовольственных управах, где повсюду наталкиваешься на тайных организаторов голода. На заводах - то тут, то там вспыхивает недовольство и обнаруживаются шептуны; одного обнаружат, на месте его - двое. Продотряды посылаются неорганизованно, часто в них попадают те же шептуны, привозят мешки для себя, а на собраниях плачут, что-де ничего не могли добыть…

- К примеру, Владимир Ильич, - откашлявшись, пробасил Иван Гора. - У нас на заводе секретаря партийного коллектива, товарища Ефимова, совсем убили, едва отстояли… Вдруг в литейном цеху - митинг. В чем дело? Шум, крик: "У Ефимова на квартире - мука и сахар". И так кричат, так разгорячились, - невозможно не верить… Я вижу - дело плохо, - к телефону. Ефимов - как раз дома. Я ему - тихо, чтобы ребята не слышали: "Уходи". Он переспрашивает. Я - в другой раз: "Уходи". Он смеется: "Да куда уходить-то?" Я ему внушаю: "Уходи". - "Да кто говорит-то?" - "Иван Гора, - говорю. - Завод к тебе идет". Он понял, в чем дело. Отвечает: "Чего же им трудиться. Я сам к ним приду". Приходит в литейную. Входит смело, глядит - огнем жжет. Потом-то мне рассказывал: "Голову-то я держал высоко, а у самого кровь в жилах сжалась". Ребята увидели его - ревут: "Спекулянт! Сливочное масло жрешь!" Рвутся к нему-вот-вот убьют. Он стоит, поднял руку, ждет, когда отгорлопанят. "Ну? - говорит спокойно. - Чего кричать-то. Вот ключ". И с досадой бросает ключ от своей квартиры. "Идите, обыщите. Найдете хоть кусок хлеба-тогда мне смерть. Ступайте, я обожду". Человек двадцать побежало. Он стоит, закурил. Возвращаются наши ребята, головы повесили - самим стыдно в глаза ему глядеть. "Вот, нашли", - говорят и показывают заплесневелую корочку… Он тут сразу и повеселел: "Значит, убедились-муки, сахару у меня нет… Теперь давайте у горлопанов поищем…" И показывает на Ваську Васильева, который дня два вернулся с продотрядом и слезы лил. Мы - к Ваське: "Веди, показывай".

- И нашли у него? - быстро спросил Ленин.

- А как же… Мука и сало, и в кухне привязана коза. Продукты и козу приволокли на митинг. Ребята озверели. Коза им, главное, в досаду. "Это, - кричат, - мировой позор!"

- Так, так, так, - повторил Ленин, уже не слушая рассказа. - Так, вот, товарищи. Теперь позвольте мне взять слово.

- Просим, - сказали депутаты.

- …Жалобами делу не поможешь… Положение страны дошло до крайности… В стране голод… Голод стучится в дверь рабочих, в дверь бедноты…

Ленин начал говорить негромко, глуховатым голосом, даже как будто рассеянно. Грудь его была прижата к столу, руками он придерживал портфель на коленях. Депутаты, не шевелясь, глядели ему в осунувшееся, желтоватое лицо. Не спеша стукали стенные часы…

- …Все эти попытки добыть хлеб только себе, своему заводу - увеличивают дезорганизацию. Это никуда не годится… А между тем в стране хлеб есть… - Он пробежал глазами цифры на лежащем перед ним листке. - Хлеба хватит на всех. Голод у нас не оттого, что нет хлеба, а оттого, что буржуазия дает нам последний решительный бой… Буржуазия, деревенские богатеи, кулаки срывают хлебную монополию, твердые цены на хлеб. Они поддерживают все, что губит власть рабочих… - Он поднял голову и сказал жестко: - Губить власть рабочих, добивающихся осуществить первое, основное, коренное начало социализма: "Кто не работает, тот не ест". Он помолчал и - опять:

- …Девять десятых населения России согласны с этой истиной. В ней основа социализма, неискоренимый источник его силы, неистребимый залог его окончательной победы.

Он отодвинул стул, положил портфель и продолжал говорить уже стоя, иногда делая несколько шагов у стола:

- На днях я позволю себе обратиться с письмом к вам, питерские товарищи… Питер - не Россия, - питерские рабочие - малая часть рабочих России. Но они - один из лучших, передовых, наиболее сознательных, наиболее революционных, твердых отрядов рабочего класса. Именно теперь, когда наша революция подошла вплотную, практически к задачам осуществления социализма, именно теперь на вопросе о главном - о хлебе - яснее ясного видим необходимость железной революционной власти - диктатуры пролетариата…

Он подкрепил это жестом - протянул к сидящим у стола руку, сжал кулак, словно натягивая вожжи революции…

profilib.org

Алексей Толстой - Хлеб (Оборона Царицына)

6

Тревожные гудки по приказу Ленина раздались через два часа после взятия Пскова. Ревели все петроградские фабрики и заводы. Сбегавшимся рабочим раздавалось оружие и патроны. Сбор назначался в Смольном.

Всю ночь со всех районов столицы, со всех окраин шли кучки вооруженных - на широкий двор Смольного, где горели костры, озаряя суровые, хмурые лица рабочих, их поношенную одежду, превращенную наспех - поясом, патронташем, пулеметной лентой - в военную; шинели и рваные папахи фронтовиков; золотые буквы на бескозырках балтийских моряков, державшихся отдельно, как будто этот необычайный смотр - лишь один из многих авралов при свежем ветре революции.

Было много женщин - в шалях, в платках, в полушубках, иные с винтовками. Кое-где в темной толпе поблескивали студенческие пуговицы. От озаряемой кострами колоннады отскакивали всадники на худых лошаденках. Люди тащили пулеметы, связки сабель, винтовки. Охрипшие голоса выкрикивали названия заводов. Кучки людей перебегали, строились, сталкиваясь оружием.

- Смирна! - надрывались голоса. - Стройся! Владеющие оружием - шаг вперед!..

Снова пронеслись косматые, храпящие лошаденки. Хлопали двери под колоннадой. Выбегали военные, ныряли в волнующуюся толпу… В костер летел кем-то принесенный золоченый стул, высоко взметывая искры. Сырые облака рвали свои лохмотья о голые вершины деревьев, заволакивали треугольный фронтон Смольного.

Из темноты широкого Суворовского проспекта подходили новые и новые отряды питерских рабочих, поднятых с убогих коек и нар, из подвалов и лачуг неумолкаемой тревогой гудков.

В коридорах Смольного рабочие двигались сплошной стеной: одни - вверх, по лестницам, другие, с оружием и приказами, наспех набросанными на клочках бумаги, - вниз, в морозную ночь, на вокзалы.

В третьем этаже, где находился кабинет Ленина, - в этой давке протискивались вестовые, курьеры, народные комиссары, секретари партийных комитетов, военные, члены Всероссийского центрального исполнительного комитета и Петроградского совета. Здесь видели прижатых к стене коридора растерянных "левых коммунистов". Здесь Иван Гора своими ушами слышал, как старый путиловский мастер в железных очках, притиснутый к вождю "левых коммунистов", говорил ему:

- Вот, садова голова, народная-то война когда начинается… Это, видишь, тебе - не фунт дыму…

Владимир Ильич у себя в кабинете - возбужденный, быстрый, насмешливо-колючий, решительный - руководил бурей: рассылал тысячи записок, сотни людей. От телефона бежал к двери, вызывал человека, расспрашивал, приказывал, разъяснял короткими вопросами, резкими обнаженными формулировками, как шпорами, поднимал на дыбы волю у людей, растерявшихся в этой чудовищной сутолоке.

Здесь же, освободив от бумаг и книг место за столом, работал Сталин. Сведения с фронта поступали ужасающие, позорные. Старая армия окончательно отказывалась повиноваться. Матросский отряд, на который возлагались большие надежды, внезапно, не приходя даже в соприкосновение с неприятелем, оставил Нарву и покатился до Гатчины… В минуты передышки Владимир Ильич, навалясь локтями на кипы бумаг на столе, глядел в упор в глаза Сталину:

- Успеем? Немецкие драгуны могут уже завтра утром быть у Нарвских ворот.

Сталин отвечал тем же ровным, негромким, спокойным голосом, каким вел все разговоры:

- Я полагаю - успеем. Роздано винтовок и пулеметов… - Он прочел справку. - Немецкое командование уже осведомлено о настроении рабочих… Шпионов достаточно… С незначительными силами немцы вряд ли решатся лезть сейчас в Петроград…

В соседней пустой комнате, где на единственном столе была развернута карта-десятиверстка, работал штаб. Ленин вызвал военных специалистов из Могилева, где они ликвидировали штаб бывшей ставки. Ленин сказал им: "Войск у нас нет, - рабочие Петрограда должны заменить вооруженную силу". Генералы представили план: выслать немедленно в направлении Нарвы н Пскова разведывательные группы по тридцать - сорок бойцов и тем временем формировать и перебрасывать им в помощь боевые отряды по пятьдесят - сто бойцов. Ленин и Сталин одобрили этот план. Немедленно, в этой же комнате, с одним столом и табуреткой, штаб начал формирование групп и отрядов и отправку их на фронт.

Всю ночь отходили поезда на Псков и Нарву. Многие из рабочих первый раз держали винтовку в руках. Эти первые отряды Красной армии были еще ничтожны по численности и боевому значению. Но у людей - стиснуты зубы, напряжен каждый нерв, натянут каждый мускул. Поезда проносились по ночным снежным равнинам. Питерские рабочие понимали, что вступают в борьбу с могучим врагом и враг этот носит имя - мировой империализм… Это сознание огромных задач оказывалось более грозным оружием, чем германские пушки и пулеметы.

Немцы надеялись без особых хлопот войти в Петроград. Их многочисленные агенты готовили в Петрограде побоище - взрыв изнутри. Тысячи немецких военнопленных - по тайным приказам - подтягивались туда с севера, с востока - из Сибири. Питерские обыватели перешептывались, глядя на кучки немцев, без дела шатающихся по городу. Но в одну черную ночь Петроград по распоряжению Ленина и Сталина был сразу разгружен от германских подрывников. Взрыв не удался.

Когда шпионы начали доносить немцам о возбуждении питерских рабочих, о всеобщей рабочей мобилизации, когда их передовые части стали натыкаться на огонь новосформированных пролетарских частей, - занятие северной столицы показалось делом рискованным и ненадежным.

7

Старческое, с чисто промытыми морщинами, с твердым, согнувшимся на кончике, носом, розовое лицо генерала Людендорфа было неподвижно и строго, в глазах - ясность и холод, лишь дряблый подбородок отечески лежал на стоячем воротнике серого военного сюртука.

Время от времени он брал золотой карандашик, и пальцы его, с сухой кожей и широкими ногтями, помечая несколько цифр или слов на блокноте, слегка дрожали, - единственный знак утомления. Направо от его руки дымилась сигара, лежащая на стальном черенке от снаряда. На безукоризненно чистом столе с мертвой аккуратностью расставлены предметы письменного прибора из черного мрамора, лежали папки из блестящего картона.

За зеркальным окном на карнизе - голуби на припеке мартовского солнца. Крутые тёмнокрасные крыши Берлина.

Напротив генерала Людендорфа в кожаном кресле, прямо и плотно, сидел генерал Гофман, также безукоризненно чистый, слегка тучный, с почтительным, блестевшим от испарины, лицом, к которому лучше бы шли борода и усы, так как - обритое - оно казалось голым. Луч солнца падал ему на жгут золотого погона. Он говорил:

- Я опасаюсь, что проведенная не до конца операция на Востоке может не дать того, что мы от нее ждем. Моя точка зрения такова: занятие Украины и Донецкого угольного бассейна не должно рассматривать как операцию, направленную только для пополнения сырьевых ресурсов Германии. Мы вводим наши дивизии в страну, где царит невообразимый политический хаос. Мои агенты в России присылают крайне печальные сведения, подтверждающие самые пессимистические предположения. Убийства образованных и имущих людей, кражи, разбои, междоусобица, полный беспорядок и даже паралич жизни… Все это исключает всякую возможность правильных торговых сношений с Россией, если мы будем, повторяю, только наблюдать сложа руки эти крайне опасные и возмущающие безобразия большевиков…

- Да, - хриповато сказал генерал Людендорф. - Все это очень печально.

- Да, - так же хриповато ответил генерал Гофман. - Очень печально… Я бы мог предложить вашему высокопревосходительству один из возможных вариантов более активного вмешательства в русские дела…

- Пожалуйста, - вежливо хриповато сказал генерал Людендорф.

- Чтобы избавить несчастную Россию от невыносимых страданий, достаточно, по моему расчету, не слишком много усилий… Если бы мы продвинули наш левый фланг на линию Петербург - Смоленск и сформировали приличное русское правительство, которое могло бы назначить регента… Я имею в виду великого князя Павла Александровича, - он еще не расстрелян и живет в Царском Селе… Через пару недель Европейская Россия была бы приведена в порядок, мы получили бы спокойную сырьевую базу и смогли безболезненно убрать из Украины половину наших дивизий…

Генерал Людендорф осторожно взял сигару, раскурил и вновь бережно положил на черенок. Это заняло по крайней мере минуту, - он обдумывал ответ.

- Я вполне сочувствую идеям, которые воодушевляют вас, - сказал он строго. - Мы не должны и не будем иметь соседом государство, управляемое коммунистами… Но чтобы вмешаться во внутренние дела Великороссии, нужны развязанные руки… Покуда на Западе мы не решим игру… (слегка задрожавшие пальцы его опять потянулись к сигаре) неблагоразумно во всех отношениях предпринимать что-либо на такой большой территории, как Великороссия… Кроме того, перед нами стоят более высокие цели… Чем бы ни окончилась война - Англия и впредь будет ставить ограничения нашей экспансии на Западе. Историческая миссия Германии - это движение на Восток, - Месопотамия, Персия и Индия, для этого мы должны прочно и навсегда закрепить за собой самый короткий и безопасный путь: Киев - Екатеринослав - Севастополь и морем - на Батум и на Трапезунд. Крымский полуостров должен остаться навсегда германским, чего бы это ни стоило. Мандат на Восток мы получим в Шампани, на Сомме и Уазе… Кроме того, снабжение такой огромной восточной магистрали потребует солидных запасов угля, - поэтому мы должны прочной ногой стать в угольном бассейне Дона. Я полагаю: занятие Украины нашими войсками имеет ближайшую цель - снабжение нас хлебом и сырьем, но занятие Украины нельзя рассматривать как эпизод. Занять Украину, Донбасс и Крым мы должны прочно и навсегда… Москва приняла наши условия мира, делегация выехала в Брест-Литовск, нужно подписывать мир…

profilib.org

Алексей Толстой - Хлеб (Оборона Царицына)

- Ой, верхом. Я упаду…

- Какой же ты смелый, - упаду. Я Степанову лошадь знаю, она умная лошадь: упадешь - она остановится. Упадешь - опять влезешь…

- Ну, ладно, что ли, - сказал Алешка. (С минуту еще глядел в щель на Аникея Борисовича.) Вздохнул: - Сделаю.

Он осторожно, оглядываясь, пошел по огороду - побежал, перелез через плетень.

Скоро настали и сумерки. Аникей Борисович лег на то место на полу, куда упал, когда его втолкнули в избенку. Лучше всего было задремать, но не мог: то прислушивался, не идут ли за ним - тащить на допрос к атаману, то беспокоили мысли, что мальчишечка заробеет, не даст знать Яхиму. Мучила жажда. Хотелось холодного арбуза.

На атамановом дворе начал кричать человек: "Ой, братцы… Ой, что вы делаете!.." По крику понятно, что пороли человека не лозой - шомполами. От гнева у Аникея Борисовича едва не разорвало грудь, сердце стучало в половицы. Лежал не шевелясь. Вечер скоро померк совсем. Утихли звуки на дворе. Ночь была темная, заволоченная. Пахло дождем.

Когда на железную крышу упали первые капли и зашумел несильный весенний, теплый дождь, Аникей Борисович вдруг заснул, заснул так крепко, что только от грохота ручных гранат - где-то рядом - одурело вскочил, привалился у двери к бревенчатой стене.

Рвались гранаты… Раздались выстрелы… Дикие крики… Тяжелый, бешеный топот ног… Торопливые голоса: "Где он? Где он?"

Пискливый голосишко Алешки: "Здесь, здесь, товарищи…"

Дверь начали трясти и рвать, - затряслась избенка. Ворвались горячо дышащие люди… Аникей Борисович засопел, протягивая руки… Его подхватили, потащили на дождь, пахнущий дорожной пылью, тополевыми листьями.

- Бечь сам можешь, Аникей Борисович? Бегим… Туточко недалеко. Яхим за тобой коляску прислал…

Глава седьмая

1

Весенний ветер гнал над степью клочья паровозных дымов. Редкие облака плыли, как белые дымы в синеве, тени от них летели по металлически черным полосам пашен, по бурьянам брошенных полей. Летели тревожные свисты паровозов. Поезда растянулись от края до края степи.

Шестьдесят эшелонов 5-й армии Ворошилова медленно ползли из Луганска в Миллерово, чтобы оттуда свернуть на север из немецкого окружения.

В классных - помятых, заржавленных вагонах, в товарных - с изломанными дверями и боками, на платформах - увозилось имущество: горы артиллерийских снарядов, пушки с задранными стволами, охапки винтовок, цинковые ящики с патронами, листовое железо, стальные болванки, машины и станки, кое-как прикрытые брезентами и рогожами, ящики с консервами и сахаром, шпалы, рельсы. На иных платформах был навален домашний скарб - кровати, узлы, клетки с птицами.

Блеяли овцы, козы, визжали поросята, какой-нибудь самоварный поднос или зеркало, приткнутое боком, пускало солнечные зайчики далеко в степь. На крышах вагонов, развалясь, покуривали пулеметчики у пулеметов. На вагонных ступеньках сидели дети. Сбоку поездов брел скот - коровы и лошади.

Вереницы эшелонов, оглашая степь паровозными свистами, громыхая сцепами, часто останавливались. Табуны мальчишек - босиком по весенней траве - мчались вперед…

Но вот, покрывая детские веселые крики, лязг железа, свисты паровозов, слышалось знакомое грозное жужжание. С неба, поблескивая, падал серебристый германский самолет.

Начиналась стрельба с крыш, площадок и платформ… Скакали верховые, отгоняя скот подальше от полотна. Женщины отчаянно махали руками из окон, зовя детей. Самолет, свирепо ревя, проносился невысоко, от крыла его отделялся черный шарик… "Ложись! Ложись!" - кричали отовсюду тем, кто был в поле. Бомба, коснувшись земли, рвалась, подбрасывая в ржавом дыме пыль, щепы, и часто грохот разрыва замирал в жалобном крике ребенка, или корова неуклюже бежала прочь от стада, волоча за собой синие кишки.

2

Случилось то, что говорил Ворошилов в салон-вагоне на станции Кабанье.

Главштаб приказал во что бы то ни стало опять занять Сватово. Исполняя приказ, Ворошилов выбил немцев с ветряных мельниц на буграх у села близ Сватова, сбил их батарею, и, так как конницы у него не было, бойцы долго гнались, пешие, за вскачь уходившими пушками. Начштаба Коля Руднев послал донесение главштабу: "Все пока в нашу пользу. Экстренно высылайте две сотни кавалерии и две батареи. Возьмем Сватово".

Но положение на его левом фланге было уже катастрофическим. Донецкая, 2-я и 3-я армии продолжали отступать на восток. Несмотря на мужество отдельных отрядов, ни драться сколько-нибудь успешно, ни держать фронт они уже не могли. Командармы, получая от главштаба приказания - двигаться туда-то и туда-то, - отвечали: "Хорошо, будет сделано", и двигались в том направлении, куда уносились в разбитых вагонах их взъерошенные, шумные отряды, признающие одну - свою собственную - стратегию.

Командармы, командиры, начальники штабов, комиссары теряли голову в этой путанице зыбкого фронта на колесах. Все связи были порваны. Главштаб перебрался на самый север Донбасса, в Лиски - станцию на магистрали Миллерово - Воронеж.

Туда командарм 3-й армии послал донесение, что его отряды больше не желают покидать своих эшелонов и 3-й армии как боевой единицы больше не существует.

Донецкая и 2-я армии колесили где-то вне возможности поймать их на конец телеграфного провода.

Остатки 1-й армии, потеряв всякую ориентировку, бросились на юг, к Таганрогу, где целые сутки били и трепали 20-ю Баварскую дивизию и отступили потому, что уже не знали, что им дальше делать.

Левый фланг 5-й армии глубоко обнажился. Ворошилов, не получая от главштаба ни кавалерии, ни артиллерии, качал отходить к Луганску.

При переправе через Донец немцы нагнали его, но наткнулись на серьезное сопротивление: это были уже не эшелонные отряды со скифской стратегией - налетать, ударить и рассыпаться… Немцы не смогли сломить сопротивления передовых цепей, Ворошилов в порядке переправил все части на левый берег Донца и позади себя взорвал мост.

Во второй раз немцы нагнали его под самым Луганском. Эвакуация города еще не закончилась, и нужно было задержать врага по меньшей мере на двое суток. Немцы, обойдя фронт, с холмов открыли ураганный огонь по правому флангу. Он заколебался. Бойцы в панике начали покидать окопы. Тогда Луганский и Коммунистический отряды, расположенные в центре, поднялись и без выстрела кинулись на немцев. Поражаемые в рукопашном бою штыками и гранатами, немцы, бросив батарею, весь обоз и самолет, поспешно начали отступать и, наконец, бежали.

Прошло восемь дней с начала всех этих боев восточнее Харькова. В минуту наивысшего напряжения главнокомандующий красными украинскими армиями был вызван в Москву для дачи объяснений. Главштаб окончательно потерял всякую ориентировку. Отчаявшись собрать в целое катающийся на колесах фронт, он составил новый, весьма неопределенный, план: заставить немцев глубоко втянуться в Донбасс - со взорванными станциями, виадуками и мостами, - тем временем вывести основные силы из-под удара, сосредоточить их в один кулак и начать контрнаступление.

Местом сосредоточения такого кулака назначалась станция Лихая - на юго-восток от Луганска. Остатки Донецкой и 3-й армии туда направлялись с юга, а 5-я армия Ворошилова - через Луганск, с севера.

Ворошилов понимал, что сосредоточивать войска на станции Лихой опасно и невыполнимо: Лихая была открыта со всех сторон ударам немцев. Поэтому он не выполнил этого неосуществимого распоряжения. Когда эвакуация Луганска закончилась и отряды, державшие фронт, были оттянуты, 5-я армия не свернула на юго-восток, к Лихой, а вместе с шестьюдесятью эшелонами, с формируемыми отрядами рабочей, шахтерской и крестьянской молодежи двинулась на север - на Миллерово.

profilib.org

Книга: Алексей Толстой. Хлеб

Елена ПрохорчукХлебХЛЕБ – самая популярная в мире еда, а домашний хлеб на закваске, приготовленный "опарным" способом – самый вкусный и полезный.
Елена Прохорчук, кулинар-перфекционист и автор гастро-блога LOVEKITCHEN… — ЛитРес: Самиздат, (формат: 84x108/32, 424 стр.) электронная книга Подробнее...2016490электронная книга
Дмитрий Мамин-СибирякХлеб«Хлеб» – последний роман Мамина-Сибиряка в ряду крупных его произведений, отображающих в жизни Урала эпоху «шествия капитала, хищного, алчного, не знавшего удержуни в чем». В нем с большой… — Public Domain, (формат: 70x84/12, 160 стр.) электронная книга Подробнее...1895электронная книга
Дмитрий Мамин-СибирякХлеб«Хлеб» – последний роман Мамина-Сибиряка в ряду крупных его произведений, отображающих в жизни Урала эпоху «шествия капитала, хищного, алчного, не знавшего удержуни в чем». В нем с большой… — Public Domain, (формат: 84x108/32, 424 стр.) Подробнее...бумажная книга
Елена ПрохорчукХлебХЛЕБ – самая популярная в мире еда, а домашний хлеб на закваске, приготовленный "опарным" способом – самый вкусный и полезный.
Елена Прохорчук, кулинар-перфекционист и автор гастро-блога LOVEKITCHEN… — ЛитРес: Самиздат, (формат: 84x108/32, 424 стр.) Подробнее...2018бумажная книга
Д. Н. Мамин-СибирякХлебРоман «Хлеб» Д. Н. Мамина-Сибиряка (1852 — 1912) считается выдающимся явлением в творчестве писателя. В романе обрисованы нравственные коллизии связанные со становлением капитализма в хлебном… — Правда, (формат: 70x84/12, 160 стр.) Подробнее...198450бумажная книга
Д. Н. Мамин-СибирякХлебВ романе "Хлеб" показана широкая картина набирающего силу русского капитализма. "Хлеб" привлекает реалистическим изображением недавнего прошлого России — Правда, (формат: 84x108/32, 434 стр.) Подробнее...198360бумажная книга
Э. Л. ЕмельяноваХлебНаглядно-дидактическое пособие «Откуда что берется. Хлеб» предназначено для групповых и индивидуальных занятий с детьми младшего возраста в образовательных учреждениях и дома. Пособие с успехом может… — МОЗАИКА-СИНТЕЗ, Откуда что берётся электронная книга Подробнее...201167электронная книга
Алексей ТолстойХлебПо замыслу автора повесть «Хлеб» является связующим звеном между романами «Восемнадцатый год» и «Хмурое утро». Повесть посвящена важнейшему этапу в истории гражданской войны — обороне Царицына под… — Воениздат, (формат: 135x200, 344 стр.) Подробнее...1948260бумажная книга
А. ТолстойХлебПовесть ХЛЕБ является связующим звеном между романами "Восемнадцатый год" и "Хмурое утро" . Повесть посвящена важнейшему этапу в истории гражданской войны - оборонеЦарицына под руководством Сталина — Художественная литература. Ленинградское отделение, (формат: 62x86, 240 стр.) Подробнее...1938880бумажная книга
Д. Н. Мамин-СибирякХлебРоман "Хлеб" сохранил значение до настоящего времени. Это роман о роковой, жестокой, враждебной человеку власти капиталистических отношений. Образы буржуазных хищников, созданные Маминым-Сибиряком… — Лениздат, (формат: 84x108/32, 424 стр.) Подробнее...1952368бумажная книга
Юрий ЧерниченкоХлебВ книгу известного журналиста и писателя Юрия Дмитриевича Черниченко включены очерки (60-е - 80-е гг.) и повесть "Целина" (1966 г.), посвященные проблемам современной деревни. Очерки отличаются… — Художественная литература. Москва, (формат: 60x90/16, 480 стр.) Подробнее...1988160бумажная книга
Д. Н. Мамин-СибирякХлебМосква-Ленинград, 1949 год. Государственное издательство художественной литературы. Издательский переплет. Сохранность хорошая. Иллюстрации М. Таранова. ПослесловиеА. И. Груздева. В романе обрисованы… — Государственное издательство художественной литературы, (формат: 60x90/16, 480 стр.) Библиотека русского романа Подробнее...1949260бумажная книга
Е. АртеменкоХлебБолее 50 подробных рецептов, более 100 технологических фотографий! Выпекание хлеба - изящное искусство и живая магия, которыми может овладеть каждый на домашней кухне. Это великое Знание, которое… — Мастер-класс, (формат: 70x84/12, 160 стр.) Популярная книга Подробнее...2012412бумажная книга
Д. Н. Мамин-СибирякХлебВ романе обрисованы социальные и нравственные коллизии, связанные со становлением буржуазных отношений в хлебном Зауралье во второй половине XIX века — Средне-Уральское книжное издательство, (формат: 84x108/32, 434 стр.) Подробнее...1984170бумажная книга
Виктор СтепаненкоХлебКнига эта — яркое лирически-публицистическое произведение, в котором на строго документальной и научной основе дано художественное осмысление темы хлеба. Она энциклопедична по содержанию —… — Агропромиздат, (формат: 70x90/16, 400 стр.) Подробнее...1989240бумажная книга

dic.academic.ru


 
 
Пример видео 3
Пример видео 2
Пример видео 6
Пример видео 1
Пример видео 5
Пример видео 4
Как нас найти

Администрация муниципального образования «Городское поселение – г.Осташков»

Адрес: 172735 Тверская обл., г.Осташков, пер.Советский, д.З
+7 (48235) 56-817
Электронная почта: admin@adm-ostashkov.ru
Закрыть
Сообщение об ошибке
Отправьте нам сообщение. Мы исправим ошибку в кратчайшие сроки.
Расположение ошибки: .

Текст ошибки:
Комментарий или отзыв о сайте:
Отправить captcha
Введите код: *